Дисциплина, граничащая с абсурдом

Из личного архива. Советская эпоха оставила после себя немало воспоминаний, в которых рядом существуют искренняя вера в идеалы, страх перед системой и сложный нравственный выбор. Одни эпизоды сегодня вызывают улыбку, другие - заставляют задуматься о том, какой ценой порой давалось следование партийной дисциплине. Предлагаем вниманию читателей личные воспоминания писателя из Торонто Ваагна Карапетяна о случае, который спустя многие годы по-прежнему не дает ему покоя и остается болезненным напоминанием о времени, когда собственное мнение могло оказаться опаснее молчания.

Об этом эпизоде из прошлого я обязан рассказать, потому как не в силах без содрогания, стыда и укора совести возвращаться к тем дням. Я второй месяц работаю в Республиканском центре народного творчества. Неожиданно объявили, что вечером, после рабочего дня, состоится партийное отчетно-выборное собрание. Что делать, придется задержаться…

Беспартийные, откровенно порадовавшись тому, что на этот раз отсутствие партбилета в кармане пошло им на пользу, разошлись по домам, а мы, идейные и не совсем, обладатели вожделенной корочки, остались ждать руководство, которое ушло в райком партии что-то там согласовывать. Как нам потом объяснили, долго выбирали имя следующего лидера парторганизации на очередной срок. Избирательная система в СССР на то и существовала, чтобы ее итоги при голосовании один в один совпадали с мнением вышестоящего руководства. Сошлись на моей кандидатуре и сломя голову помчались обратно.

На следующий день я получил первое партийное задание. Необходимо подготовить вопрос бывшей коммунистки нашей организации Иветты Григорян для окончательного вердикта на бюро райкома партии. Мне вкратце рассказали какую-то запутанную, неприглядную историю, в которой Иветта якобы играла не последнюю роль. По мнению другой части коллектива, она была ни при чем. Руководство давно на нее зуб имело и решило воспользоваться случаем, чтобы избавиться от строптивого, хотя и опытного специалиста. Иветте пришлось написать заявление об уходе с работы, но вошедшее в раж руководство решило вдогонку исключить ее и из партии.

Ситуация неоднозначная, потому как я Иветту Григорян и в глаза не видел.

Какое лично у меня может быть мнение? Да никакого. Я согласен с тем, что должен поддержать мнение бюро нашей организации как секретарь, но как человек я вправе воздержаться, что и намеревался сделать.

Заседание райкома проходило в зале размером с баскетбольную площадку. Вдоль стен расставлены рабочие столы, за которыми удобно разместились члены бюро, активисты, ударники труда и прочие любители вертеться во властных структурах. Человек семьдесят, не меньше. У противоположной стены на небольшом возвышении стоит громадный стол, за которым восседает один человек - первый секретарь райкома партии.

В зале полная тишина. Члены бюро и остальные приспешники как воды в рот набрали. Сами себя боятся, от собственной тени шарахаются. Мужчины с подобострастием, а женщины - очарованно рассматривают первого секретаря.

А в просторном коридоре собралось не меньше десятка подобных мне лидеров первичных организаций, каждый со своей проблемой и со своей свитой. Только я один еще не успел принять начальственный вид и не обзавелся своим эскортом. И готовиться особенно не к чему: в мои обязанности входило всего лишь озвучивание решения прежнего бюро нашей организации.

Иветта Григорян застыла поодаль, отрешенно смотрит куда-то в сторону. В данном случае я олицетворяю все зло, обрушившееся на ее худенькие плечи.

Заседание бюро началось. Тишина просочилась сквозь полуоткрытую дверь. В коридоре прекратились разговоры. Вдоль стены застыл бледный от волнения народ. Люди замерли, словно куклы из галереи мадам Тюссо.

В очередной раз открылась дверь, и молодой человек с комсомольским значком на груди услужливо посмотрел мне в глаза.

- Ваша очередь, - полушепотом сказал он, словно там, в зале, спят, и он опасается, как бы не разбудить высокопоставленных товарищей.

Я пропустил вперед Иветту и осторожно, в достаточной степени пригибаясь и проявляя особое показушное усердие, прикрыл за собой дверь.

Встал с места из-за отдельного столика неуклюжий верзила, очевидно, из орготдела и, уткнувшись в лист бумаги, доложил о состоянии дел в нашей партийной ячейке. Затем сообщил о решении первичной партийной организации исключить Иветту Григорян из рядов КПСС.

Дали мне слово, пришлось повторить сказанное этим верзилой.

Первый секретарь с умным видом уткнулся в свою папку, ни на кого не смотрел, что-то выписывал, исправлял.

Когда в своем выступлении я ограничился несколькими фразами и закруглился, прикрываясь решением бюро первичной организации, он поднял голову:

- А ваше мнение? - загремело под потолком.

Члены бюро райкома испуганно обернулись в мою сторону, а он, отложив ручку и отодвинув в сторону бумаги, с удивлением посмотрел на меня в ожидании ответа. Я, не предполагая дополнительных вопросов, опешил и вдруг услышал его мысли: «Хочешь чистым остаться? Нет, молодой человек, так не годится».

Но я собрался и спокойно, с готовностью отвечаю:

- После тщательного изучения обстоятельств дела бюро парторганизации приняло решение исключить…

Он прерывает меня:

- Я хочу знать ваше мнение! Меня не интересует решение бюро.

Я остолбенел. Стою и не знаю, как поступить. Зачем ему это нужно? Чего он добивается?

И все же решил прояснить причину.

- Видите ли, я с Иветтой Григорян только сегодня утром познакомился. Когда я поступил в Центр народного творчества, она уже не работала, я ее совершенно не знаю. Если пришлось бы присутствовать при обсуждении, то, скорее всего, воздержался бы…

Но первый секретарь снова прерывает меня, на этот раз повысив голос:

- Партийный лидер обязан иметь конкретное мнение!

Если до сих пор в зале соблюдалась полная тишина, то теперь… Поползли бы по полу муравьи - мы бы услышали неимоверный топот.

Я вконец растерялся, не могу сообразить, чего он добивается. Я ее совершенно не знаю… Это неправильно. Нельзя так… К чему он клонит?.. Зачем он вынуждает меня? Пытается унизить. Что ему с этого?

От волнения мое лицо покрылось испариной. Я вижу только испуганные взгляды членов бюро. Напряжение повисло в воздухе.

Слышу, сердобольная тетенька сбоку шепчет:

- Не молчи, скажи, что согласен с решением.

Я, не в силах обернуться к ней, кивком головы даю знать, что понял. Но продолжаю молчать.

Тишина затянулась, зал застыл в ожидании развязки.

«Я должен что-то сказать. Пора. Не тяни, - убеждаю я сам себя. - Все равно от тебя ничего не зависит, ты мелкий винтик. Что ты тянешь?!»

- Молодой человек, мы вас ждем! - снова прозвучал надменный голос первого секретаря.

Я обратил внимание на его побагровевшие скулы, он тяжело задышал. Это вызвало в моем сознании новый приступ беспокойства, теперь уже не столько за судьбу Иветты, сколько за свою собственную, простите, шкуру.

«Что делать? Но я действительно не знаю, кто прав, кто виноват, - продолжаю уговаривать я сам себя. - Иветта молчит, значит, не все гладко. А потом, тебе это надо? Кончай базар!»

И уже вслух, дрожащим голосом произношу несколько слов:

- Лично я, как сотрудник нашей организации… - снова пауза. Молчу, не могу подобрать нужную фразу. Вижу ошарашенные лица членов бюро, у некоторых рот открыт от испуга и изумления.

- Долго мы будем вас ждать? - вновь проскрипел его неприятный голос.

Эта реплика полностью вывела меня из равновесия, я задрожал, как осиновый лист, и пролепетал:

- Лично я… поддерживаю решение бюро… нашей парторганизации.

- Вот и хорошо, - в который уже раз прерывает меня первый секретарь. - Так и запишем: «Утвердить решение первичной партийной организации Центра народного творчества об исключении из рядов КПСС Иветты Мукаэловны Григорян». - Он показал ей на дверь: - Вы идите.

За Иветтой, скрипнув, закрылась дверь.

Я стою, низко опустив голову, понимаю, что нужно посмотреть на первого. Он оставил меня, чтобы окончательно добить, надавать пощечин, которые я должен благосклонно принять во избежание еще больших последствий, но нет сил.

Допускаю, что он смотрит мне в глаза и хочет увидеть испуг, растерянность, подавленность, но не могу поднять голову. Вполне осознаю, что низко опущенная голова - уже вызов, но это максимум того, на что я могу отважиться: не смотреть раболепно ему в лицо.

И первый секретарь то ли отступил, то ли не выдержали нервы, скорее всего, просто получил полную сатисфакцию от разыгранной драмы, заговорил, словно бы в пустоту, хотя и обращался ко мне:

- Вам, молодой человек, я советую учиться работать в партийной организации. Партийная дисциплина - вот чего нам не хватает, и вы убедительно продемонстрировали это сейчас.

И тут же мужчина, который услужливо приглашал меня в зал заседаний, теперь с той же услужливостью предложил красноречивым, хорошо отрепетированным жестом уйти подобру-поздорову. Он, нетерпеливо посматривая в мою сторону, широко распахнул дверь. Я сообразил - мне пора, развернулся и вышел.

Когда дверь захлопнулась, первое, что я увидел, - это полные слез глаза Иветты Григорян. Она стояла напротив и ждала меня. Мне пришлось вновь опустить голову, но теперь от стыда за совершенную низость.

- Ведь ты не пожелала объясниться, - чуть слышно пробубнил я, - что произошло, кто виноват. Я так и не понял…

Она закрыла глаза, и сквозь ресницы обильной струей потекли слезы.

Я развернулся и, сгорая от стыда, направился к выходу... И до сих пор иду, и до сих пор мне кажется, что Иветта Григорян смотрит мне вслед.

Ваагн Карапетян, Торонто